Прекрасно понимая, что читать на сайте роман в том виде, в котором он опубликован, не весьма удобно, меня долгое время преследовала идея сделать его в виде электронной книги. И вот, это наконец случилось. 

Надеюсь, теперь роман смогут прочитать те, кто не мог этого сделать по причине осутствия времени, постоянного доступа в Интернет, неудобства и т.п.

Итак, на Ваш суд: Электронная книга "Грех Имерии"

Игорю показалось что его сильно толкнули. Он обернулся, люди, переходившие через дорогу шли, каждый своей дорогой, не задевая его. У него было очень сильное чувство, будто он только что проснулся ото сна, но ведь так не могло быть! Он ведь стоял на улице

Тут он заметил, что он до сих пор стоит, в то время, как ему надо было спешить в редакцию. Но он не спешил, наоборот – он шел спокойно, с той скоростью, с какой ему было удобно. Смотрел по сторонам. Умом он, конечно, понимал, что это всё та же Сумская улица, что это его родной Харьков, но что-то тут же казалось ему не таким, как было. Он, хоть и шёл по проезжей части, нисколько не задавался вопросом, почему едущие на него машины ему не мешают. И по проезжей части он не один – на улице было множество людей, и, конечно же, никто и не думал толпиться на тротуарах. Никому из них так же не мешали автомобили, так же как и Игорь никто не спешил. 

При этом прямо на мостовой толпились, склёвывая что-то с земли, белые голуби. Они тоже никому не мешали и сами ничего не пугались. Это действовало как-то умиротворяюще. Присмотревшись, Игорь заметил, что люди одеты в одежды, какие носили почти во все времена, пережитые человечеством. После он увидел, что и автомобили были разных времён, а были и такие, каких он не видел никогда. Разных времён были троллейбусы и автобусы, а что-то вроде громадных мыльниц шмыгало у него над головой. 

Игорь попробовал всмотреться в здания, но ничего не понял: создавалось какое-то голографическое впечатление, что на одном и том же месте, где должно было стоять одно строение, стояло сразу несколько домов, и при это все они каким-то чудесным образом были одинаково хорошо видны. Это были и маленькие деревянные домики, и, в то же время, пышные старинные кирпичные дома с барельефами и скульптурами, и, одновременно, те здания, которые, собственно, и должны были находиться на тех местах, где привык их видеть Игорь. 

А было очень зелено, хоть это и был тот участок Сумской, где никогда не были, да и не могли поместиться, деревья. Было очень светло, как в ясный день после обильного снега, когда он зеркалом отражает и рассеивает свет в пространстве. Вот только не было никакого снега, ведь Игорь ясно помнил, что было двадцать шестое августа. Да и цветущие каштаны говорили о чём угодно, но никак не о снежной зиме.

Спокойно и радостно было сейчас у Игоря на душе. Тихое счастье это, казалось, полностью затмило от него прежнюю цель его пути. Он просто шёл по светлой старой улице, спускаясь к самому сердцу города. 

Площадь была озарена ярко-оранжевым светом неба над заходящим солнцем. Он остановился так, что в трёх направлениях от него, в три конца света, были церкви: Николаевская – слева, на востоке, Покровский собор – справа, на западе, а из-за домов, не вдалеке, высилась величественная колокольня Успенского собора – впереди, на юге. Странно, но он даже не подумал о том, что на месте Николаевской церкви должен был видеть трамвайные пути, и сверкающий на колокольне крест его не удивил…

Как бы то ни было, три креста устремляли в небо свои золотые черты, и Игорю начало казаться, что он тоже устремляется туда. У него возникло чувство – будто головокружение, – что весь мир закружился вокруг этих четырёх граней, возносящихся в одну точку, точку белого солнечного неба.

Он окинул взглядом то, что его окружало. Перед ним неимоверно сплелись света восхода, зенита и заката: лучи их были на всех зданиях, со всех сторон, так что, казалось, не было уже в городе ни одного тёмного уголка. 

На Площади проводились раскопки скифского городища. Игорь слышал когда-то о планах их провести, но сейчас это выглядело совершенно невероятно: зияющее чрево древнего времени посреди шумного и людного города. Он подошёл к заграждениям и стал смотреть в яму. Кирпичные стены, черепки, люди с лопатами, совочками и кисточками…

Вскоре между остатками кирпичных стен он заметил вход. «Видимо очередной вход в Харьковские подземелья», – подумал он так, как подумал бы раньше. Но чья-то рука коснулась его плеча. 

- Пойдём со мной, не бойся, – сказал Энгур тихим добрым голосом.

Они с Игорем вошли. Несмотря на то, что вход с улицы, среди раскопанной рыжей глины и тёмно-бежевых кирпичей древних стен, зиял чернотой, в подземелье было совсем светло. Казалось Игорю, будто он снова идёт по светлой старой улице, только теперь не один. А ещё казалось – в этом мутном тёплом свете – будто здесь совсем нет стен, и никакой пещерной тесноты.

Энгур долго вёл Игоря по этой улице. Игорь мало что успевал различить, но он чувствовал себя так, как путешественник чувствует себя, проходя по улицам иноземных городов, глядя на диковинные достопримечательности и памятники. И мерещилось Игорю, что проходят они с Энгуром мимо семи чудес света. И, казалось ему, что видел он пирамиды…

Они всходили по каким-то незримым ступеням. Мгла тёплого белого света потихоньку рассеивалась. Игорь увидел, что поднимаются они по ступеням звездочётной горы, выложенной из белого, красного и чёрного кирпичей. На вершине её, уставленной всякими астрономическими приборами, сидел человек.

Лицо человека сразу показалось Игорю до боли знакомым: будто он его хорошо знал, вот только теперь никак не мог вспомнить, кто это. Человек держал в руках книгу, взгляд его был устремлён на страницы. Когда же он услышал шаги, он обернулся, посмотрел на пришедших и просиял добрейшей улыбкой. Энгур же, пропустив Игоря вперёд, сам остался немного позади.

Человек безмолвно, всё так же улыбаясь, встал, открыл книгу где-то в начале, и вложил в руки Игоря. Игорь начал читать:

«Мудрый человек, «Град Божий» – наилучшую Республику желавший создать хотя бы на словах, последними строками своими запечатлел: «Бог, царящий в законе, всевидящий, видя, как низко пал род человеческий, и решив их казнить, чтобы в разум пришли и покаялись, собрал богов в обитель славнейшую, воздвигнутую в сердце мира, откуда видно всё, что причастно рождению, и, собрав их, сказал…» – на этих словах, приблизившись к разгадке тайны падения старого мира неимоверно, мы так и остаёмся не узнавшими всего до конца. Но если род человеческий, как говорит Платон, возродился от «уцелевшего малого семени», нет ли и в нём тех ядер, которые уже однажды победили в человеке Праведную суть? Не постигнет ли та же участь граждан новой республики, пусть и не такой совершенной, как «Град» Платона? Не знал ли он ответа на этот вопрос? Возможно, знал, и знания этого боялся. Боялся так, что оборвалось всё на этих строках. Умер от страха. Конец Атлантиды, конец совершенного «Града» – конец Платона. Он ею грезил, но она превратилась в предсмертную грёзу. «Если не покаетесь – все погибнете» – вот слова, в которые можно заключить его рассказ

                                                                                        Проф. Жаров Н.И.».

Игорь посмотрел на доброе и умное лицо человека. Опять заныло в нём неотступное впечатление знакомости этих черт. И тут он вспомнил, понял, осознал – перед ним было лицо профессора! Но уже какое-то другое, не такое как обычно, а беспредельно живое, дарящее взглядом эту живость.

Человек с лицом профессора закрыл книгу. Игорь понял, что это его роман, а он читал предисловие к нему, написанное Николаем Ивановичем.

- Философы исписывают тысячи страниц о том, что такое счастье, и в чём смысл жизни, – лицо человека, лицо профессора, оставалось спокойным о добрым, а голос шёл как будто отовсюду, а не из его уст, как будто эти звуки издавала каждая частица вездесущего света, – Но светоч – не слёзы мудрых, а смех детей. Вот, почему Бог есть любовь.

И снова взлетать.

…Роман был готов.

Игорь ходил по комнате, чувствуя в себе неимоверную преисполненность какими-то положительными чувствами, которые ему даже было для себя описать: будто душа рвалась на волю, но не от горя, а от радости. Он не ожидал от себя того, что у него получилось, но то, что у него получилось ему безумно нравилось. Он чувствовал, что наконец смог не только дать выход словам, накопившимся у него за эти годы в неизмеримом количестве, но и сделал попытку передать всё это в мир.

С улыбкой смотрел он на старинную печатную машинку – конечно, наследство бабушки – и думал, а вот и не ждал никто, что она так ещё послужит. Ему всегда были дороги все эти старые вещи, и грустил он немного о том, что их не использует. И насколько душевнее для него был стук этих древних клавиш, чем еле слышное «потаптывание» кнопок клавиатуры компьютера.

Вот теперь он действительно ощущал, что что-то поменялось. Прошёл наконец окончательно это дурной сон души, зимняя скованность. Давно уже загустела зелень листьев, глубокое лето было теперь. Не было пар, поэтому в институте появилось у него больше времени. Снова стали подолгу разговаривать с профессором по субботам, да и в другие дни. Как он предвкушал теперь, что принесёт и покажет Николаю Ивановичу свои рукописи…

- Не хотите ли кое-что почитать, Николай Иванович? – улыбаясь спросил Игорь в один из дней у профессора.

- Что же это? Удивите же меня, Игорь! – профессор тоже улыбался, но говорил не слишком-то серьёзно.

- Я могу дать вам кое-что, но не на долго, до субботы, хорошо? – лукаво умолчав о главном проговорил Игорь.

- Конечно. Вы меня даже заинтриговали.

Игорь передал в руки профессора рукопись, аккуратно скреплённую и вложенную в папочку оставшуюся после какой-то конференции. Николай Иванович взял папку, не открывая, сунул в портфель и, распрощавшись с приветливой улыбкой, исчез в дверях. Кафедра была почти пуста – летом конец рабочего дня все позволяли себе значительно раньше, чем положено.

В один из дней после этого, Игорь ехал в метро. Он многое хотел сегодня успеть сделать, поэтому к десяти часам – уже ехал откуда-то. Это было или седьмое или одиннадцатое июля… Он задумчиво смотрел в стекло, чернеющее от темноты тоннеля, испорченное пылью и белой краской: «Не притулятися». Воздух плавал в разогретой подземной прохладе. Не укладывалось в Игоре никак впечатление от написанных им страниц – писал, как будто читал: сам узнавал внезапно то, что пишет. А когда выстраивалось всё в один ряд – казалось удивительным, что так получается.

Свет станции. Станция, белая, сводчатая, очень светлая, показалась за пыльными стёклами. Двери со стуком раздвинулись… И тот час наступил момент, когда в голове Игоря вдруг возникла тысяча мыслей – будто искр: « А ведь сегодня именно тот день, когда я увидел её впервые в прошлом году. Та же самая дата, и вот сейчас, в этот самый момент, ровно через год – увидеть её снова!» Прошла доля секунды, пока они увидели друг друга, и у обоих возникли схожие мысли.

- Игорь! – бросилась к нему Ада.

Они соприкоснулись в робко-порывистых объятиях.

Они заговорили так, будто виделись каждый день до этого. Как будто день ото дня любили и ждали друг друга сильнее. Мир вокруг них померк в беседе, на удивление, не бессвязной, как это обычно бывает при встрече после долгой разлуки. Они будто знали, что ощущения расставания нет, не было и не может быть, и потому – спокойно говорили о разном.

Ада выходила раньше его. Игорь смотрел ей вслед, словно улетающей птице. Двери со стуком захлопнулись. Он был словно лист, вырванный из вихря и внезапно остановившийся в воздухе… теперь он знал, что снова будет встреча, и что связь не будет нарушена ни временем, ни обстоятельствами, ни бездействием. Он лишь задумался о том, как сравнительно недавно хотел перемен, сию же секунду – а их не было. Теперь - …

«Вот, хотел перемен в жизни – не видать мне их было, как атлантам Гипербореи, начинал жизнь с каждого нового дня, а всё равно продолжалась старая, а теперь не ждал ничего, а всё разом так поменялось», – думал Игорь. Не знал, к лучшему ли всё, но думал – к лучшему.

В тот же день профессор уже буквально поджидал Игоря в дверях.

- Игорь!... – начал говорить – и осёкся, видимо, подготовил много слов, но увидев «виновника», забыл все; решил перейти сразу к делу, – Ну что ж, сегодня же я свяжусь с одним моим знакомым редактором, он скажет, что можно сделать.

- Профессор..?

- Игорь, теперь скажите мне другое. Простите за нескромность, но у вас есть деньги? Знаете, ведь, у нас сейчас чтобы издать даже нечто очень стоящее нужно платить… Я к тому веду, что если что, я могу попробовать выписать на вас премию. Это конечно не те деньги, которые могут понадобиться, но всё же какое-то подспорье.

- Благодарен вам, Николай Иванович, – произнёс Игорь опустив взгляд, он не нашёл, что ещё сказать.

* * *

Было шесть часов вечера – так ему было назначено –июльское Солнце клонилось к закату, обливая алым золочёный купол Успенской колокольни, на которой уже горели жёлтые часы.

Игорь шёл и в голове его было какое-то приятное безмыслие. Как будто всё хорошо. Он переходил Сумскую на одном из небольших перекрёстков, пытаясь как-то собраться с духом перед приходом в редакцию, которая была уже близко, за углом. Он когда-то слышал утверждение о том, что если и бросаться под колёса, то только под колёса шикарной иномарки, – это бессмысленное сатиричное воспоминание промелькнуло у него в голове при виде того, как прямо на него, в нескольких метрах, несётся новенькая иномарка без номеров.

Внезапно он услышал сильный глухой удар, после чего ему показалось, что земля отрывается от его ног. Вскоре он недвижимо лежал на чёрно-белых полосах. Мигал зелёный свет светофора. Вокруг начала собираться толпа абсолютно безразличных незнакомых людей. Губы Игоря пошевелились, силясь произнести то, что он с детства считал должным произнести перед самой смертью: «Господи, прости».

Пока ему только казалось, что каждая частица его тела потяжелела в миллиарды раз. Он пытался пошевелиться, прогнать смерть, как назойливый сон, но – безуспешно. Доли секунды казались вечностью, а каждая новая попытка двинуться приносила глухую неопределённую тяжесть. Его начинали покидать земные ощущения. Действительность закружилась вокруг него неумолимым калейдоскопом. Отдельные звуки, голоса, крики сливались в единый давящий тягостный гул. Игорь пытался открыть глаза, но всё, что он мог видеть было лишь плодом его подсознания.

Будь он в состоянии, он бы вспомнил, что пять секунд умирает тело, пять – мозг, итого – целых десять секунд на новую жизнь!.. 

К его удивлению (на сколько это было возможно) перед его глазами не проносилась вся его жизнь. Он видел как будто бы одновременно три картины: картину дружеской беседы Париса с Энгуром, излучавшую тёплый мягкий тихий душевный свет; картину своей встречи с Аделаидой, пышущую и пылким огнём чувств и тонкой прохладой метро; картину его последнего разговора с профессором: его добрые всезнающие и всепрощающие глаза... Он слышал какие-то слова и, хотя не понимал их, знал, что они повествуют о его жизни. Слышал обрывки своего романа, отрывки, которые ему больше всего нравились. Слышал что-то на латыни. 

«Прости, Господи, душу грешную раба Твоего…»

Слова повторяясь, перемешиваясь, слились, опять таки, в сплошной гул. Но теперь он был другим: он был лёгкий, разреженный, распевный. Казалось он несёт Игоря куда-то, где свет и тьма полосами сменялись, где слышны были снова какие-то обрывки, звуки, похожие на хлопанье дверей, вспышки, холод. Пронизывающий бездонный холод; густой туман, а в тумане – чёрные ветки с листьями.

Неописуемо громкий звук…