По всему судя, это письмо писалось в сильный ливень где-то в телефонной будке. Я машинально начал перебирать в памяти места, где у нас остались ещё хотя бы телефоны с навесами. Решительно ничего не приходило в голову. Только одна телефонная будка из детства: ещё жёлтая с красным (несколько раз выкрашенная по облупленному), но уже без стёкол, с полочкой и крючком для сумок. Вот только не помню, какая была дверная ручка. В итоге — хорошего мало: в ураган эта будка упала на бок, а позже — исчезла, как и все остальные телефонные будки.

       Письмо было странного содержания: казалось, оно обращено не к адресату, а к самому себе. Текста было немного: два альбомных листа, исписанных с трёх сторон. Было в тексте помимо прочих — три абзаца, в конце которых автор письма, очевидно, отходил, чтобы налить себе холодного чаю. Последний, третий, чай знаменовал конец письма.

    До первого чая письмо было написано гусиным пером, чернилами цвета густой морской волны. Почерк молодой, каллиграфический, с изысками. После первого чая почерк стал зрелым и прагматичным. Этот фрагмент был написан чёрной тушью при помощи перьевой ручки, явно с золотым пером и корпусом из бирюзы. Второй чай был крепким и тёрпким. Письмо после него писалось шариковой ручкой неизвестного происхождения с фиолетовой ампулой. Почерк одряхлел, стал более неряшливым, выхолощенным, создавалось впечатление, будто пишущему всё больше в тягость писать об одном и том же. Писать, не достучавшись до адресата, писать впустую, в дождь, в пустоту...

     Последний чай был как вино — сухое. Он будто тоже состаривался: вместе с письмом, почерком, незапамятной телефонной будкой, высоким перламутровым чайником с тонким носиком из старинного немецкого сервиза. Последний чай знаменовал конец письма. Когда письмо было написано, писавший его вышел из телефонной будки: на улице уже было солнце. Блестел осенний свет в лужах, на мокром асфальте. Осеннее небо — самое большое в году, потому как зимой и летом небо по-своему мало, падало в собственную необъятную голубую пучину, от чего и возникало чувство тоски и потерянности.

     Я свернул письмо и положил обратно в конверт. И тут только увидел, что адресат на конверте не был указан (хотя марка была наклеена и проштемпелёвана). Обратный адрес на конверте — был мой.

     На протяжении всех девяти абзацев разное количество раз в письмо повторялась только одна фраза: «Я люблю тебя».

22:00, 22.08.2010  

                    или

               Квартирный вопрос

     – Посмотрите, люстра какая! Итальянский дизайнер…

     Поэт сокрушённо посмотрел на объект. Объект не имел никакой более или менее определённой формы, но в пространстве под потолком занимал объём шара. Практически полностью он состоял из покалеченной проволоки, узких и длинных металлических пластинок, ломаных тонких пружин и непонятно чего ещё. И, казалось, весь это комок… прямо сказать, металлического мусора, каким-то совершенно случайным образом зацепился, опутал вполне аскетический провод с патроном и вкрученной в него мутно-белой лампочкой…

     Объект был ужасен. В классическом интерьере дома он имел вид, без преувеличения… мусорной кучи. Лаковый блеск медных изгибов нисколько не спасал, а лишь придавал мусорной куче вид – как после дождя. Но!

     В глазах поэта не только теплилось выражение, будто ему совсем не страшно и даже приятно жить в доме с мусорной кучей на потолке. Он смотрел каким-то невообразимым взглядом, и – как бы поверх объекта. Казалось, поэт настолько счастлив, что взгляд этот, вопреки всей его странности, давал подарившему люстру повод – наивно думать, что подарок пришёлся по вкусу одáренному.

     Сто пятьдесят лет со дня своего возведения дом не видел такого убожества и безвкусицы! А поэт был как будто счастлив. Ещё не стемнело, а массивные шторы сдвинули и включили свет, чтобы показать поэту детище итальянского мастера – в рассвете. Было часов пять или шесть: стекленел апрельский воздух и солнце потихоньку карабкалось на форточки верхних этажей. Во влажной прохладе вечереющей улицы всё отчётливей становился каждый отдельный звук, каждый отдельный голос – в открытом окне за шторами.

     Тем временем завороженное молчание поэта становилось всё более невыносимым и его нужно было как можно скорее прекратить.

     – Так как вам люстра?!

     – Простите, задумался, – поспешил ответить поэт, но потом замешкался: люстра была умопомрачительно бездарна и при этом его завороженный взгляд был необъясним, – Знаете, о красоте её говорит даже тень, которую она отбрасывает.

     Он выкрутился, хотя ему и не хотелось признаваться: ему нравилась только тень от люстры. Тень была изумительна. Свет мутно-белой лампочки как будто разворачивал лишённые всякого смысла формы изгибов проволоки, медных лент и пружин, и расстилал их на потолке неведомым прекрасным дымчатым цветком. Серый рисунок, ложившийся на потолок, действительно был похож на дым: тени каждого элемента разной глубины стелились, как клубы сигаретного дыма, и разница была только в том, что в данном случае они расходились центробежно во все стороны.

     Поэт смотрел на это множество разнородных разнонаправленных линий разных оттенков серого цвета, и только от мысли о том, что если раздвинуть вечерние шторы и распахнуть в доме все двери и окна, это множество дымчатых нитей придёт в движение, он впадал в завороженное забвение. Одна мысль теперь овладела им: надо поскорее вежливо спровадить гостя, дождаться полной темноты и осуществить этот план.

     Прошло… неизвестно, сколько времени. Жизнь поэта теперь была совсем не той, что раньше: он забросил стихи, прогулки, даже одиночество. Дни он проводил теперь в мучительном, наркотическом ожидании вечера, когда тень от люстры получается наилучшей, а вечера и добрую часть ночей он проводил в созерцании. И он не замечал, что всё это уже приобретало какой-то болезненный характер.

     Но вот однажды один из таких, ставших уже привычными, вечеров, был изначально безнадёжно испорчен неожиданным происшествием. Поэт вошёл в комнату, по привычке выдержал ещё секундную паузу, нажал на выключатель, и… Ничего не произошло: он не увидел на потолке тень от люстры. Собственно говоря, он вообще ничего не увидел, так как свет не зажёгся. Только жёлтый свет дальних комнат из-за двери прорезал маленькую щель в темноте за его спиной. Поэтом овладело чувство безграничной досады и безутешного расстройства. В полу паническом состоянии он бросился искать новую лампочку и фонарь.

     Надо сказать, что поэт, ранее любивший только маленький свет: настольную лампу, бра, ну максимум – торшер, – удалил всё это из комнаты как только стал постоянно созерцать тень от люстры. Собственно говоря, и комната эта теперь предназначалась только для такого созерцания.

     Забыв обо всём на свете, с фонарём в одной руке и лампочкой в другой, он вбежал в комнату, влез на стол, который стоял прямо под люстрой. Было безумно неудобно: темнота, не хватало как минимум ещё одной руки чтобы держать фонарь или выкручивать старую лампочку. В конце концов, какая-то из ламп упала и разбилась. Поэт попытался наклониться – действие в этом случае совершенно бессмысленное, – но не удержал равновесия: он стоял частично на толстой льняной салфетке, расположенной в центре стола. Рукой с фонарём он зацепился за люстру… И случилось непоправимое! Сам не упал, но вдруг услышал, лязг металла и понял, что он натворил.

     С нечеловеческим воплем он выбежал из комнаты –так как будто нечаянно убил человека. На утро его ждала плачевная картина: осколки обеих лампочек, фонаря, порванная салфетка – всё ничто: была покалечена люстра!

     Неделю он ходил сам не свой. Комната была закрыта на ключ, в неё никто не входил. Всё осталось в том же беспорядке, как и было на утро после трагедии. Вскоре он решил немедленно переехать отсюда. Вот так всё бросить, продать квартиру с меблировкой и забыть обо всём, что здесь произошло. Он был готов на любой вариант, лишь бы побыстрее. И такой вариант подвернулся неожиданно скоро: ему предложили обмен с доплатой.

     Не прошло и дня, как он собрал свои блокноты и готов был к отъезду. Новые хозяева тоже освободили свою старую квартиру не задерживаясь. Он впустил их, отдал ключи, сказал что-то бесполезное и скрылся за дверью. Навсегда…

               ***

     – Слава Богу, кончился этот ремонт, – сказала женщина, наливая чай.

На город опустился вечер. Было уже глубокое лето. Мужчина, сидевший за новым столом без салфетки, на одном из новых жёлтых стульев, смотрел вверх:

     – Слушай, как хорошо, что мы оставили эту люстру… Ну и чудак этот прежний хозяин: упала, лампочка разбилась, так он всё бросил и съехал, – он пригубил чаю, – Посмотри, какая тень от неё.

На потолке красовалась новая, не менее завораживающая тень от люстры.

05.04.2010, 03:37, Гоголь.