‒ Тося!.. – она позвала его с низкого балкона…

Обычно Антонов называют Тошами, или как-нибудь ещё – в таком духе. Но тут это как-то не прижилось. Она была старше его. Они просто жили вместе. Так было легче. Так было удобно. Но это не были люди, сошедшиеся от безысходности, – нет.

Был солнечный майский день. Желтый-желтый нежный свет пробивался к земле, лип к молодым сочно-зелёным лоснящимся кленовым листьям. Падали маленькие букетики зелёных кленовых цветов. Было немножко сухо и немножко пыльно. В углу, образуемом стёклами старого магазина с вечной надписью на мелу: «ремонт» и рожицей, счастливо подтверждавшей это самое слово – с одной стороны, и серым выступом серого дома, который только раз в год украшали вишнёвые цветы, а больше ничего не украшало – с другой стороны, так вот в этом самом углу лежала ополоумевшая, забытая временем, почерневшая от весеннего стыда – обуглившаяся на цветущем майском солнце всё ещё большая куча снега. И тихо таяла, спуская воду в один скромный узенький ручеёк.

Скрипнули петли. Со второго этажа послышался треск рвущейся клееной бумаги, которая повезла пыль по балконному полу. Блеснуло на ярком солнце широкое и высокое стекло балконной двери, и отразило уезжающий вверх по переулку красно-жёлтый старый трамвай. Нервно и нетерпеливо зашумели каштаны. Когда он украдкой сбегал по ступенькам вниз, она крикнула с балкона мягко:

‒ Тося!..

(маленькая ночная предыстория)

Я чувствовал, что засыпаю нехорошо – впадаю опять в этот скверный прозрачный сон. В нём – удручающе явно представала обстановка моей тёмной комнаты, и становилось страшно. Я пытался вырваться из этого сна-состояния. Меня начинало знобить. Я задрожал всем телом. Рот мой раскрылся в судороге, и нижняя челюсть отбивала по подушке в такт каким-то нечеловеческим жутким ударам. Удары были ритмичными и громкими: как будто в стену вбивали металлический штырь. Я испугался, что будет как летом (когда был особенно сильный приступ). В холодном поту – я разорвал веки, и неистовым взглядом смотрел на всё синее окружавшее меня ночное пространство моей комнаты. Я пытался выдернуть себя из лап этого сна, и от того меня дёргало ещё сильнее. Стук ритмично неистовствовал…

Я подскочил и оглянулся: сумеречная комната, холодный свет юпитера в окно, тикают часы.

Потом мне приснился поцелуй. Это была ночь на четырнадцатое.

Сумасшедшие

(рассказ о дне, состоявшем из событий)

Головная боль начиналась с того, чем она у меня обычно заканчивалась: сладкий, приторно сладкий зуд в переносице.

Еще не было снега. Гражданка, стоя на балконе над моей головой, заклеивала окна снаружи. Февраль. Середина февраля. Трещала липкая лента, и этот звук преумножался, как в рупоре, в котловане близлежащей стройки.

Старая женщина

Итак, представьте себе. Громадный библиотечный зал. Невообразимо монументальный потолок, вечно упивающийся своей монументальностью. Рояль стоял в углу, лицом к стене. На нём были расставлены горшки с цветами. Это был как раз тот угол, где стоял стол, за которым сидела старая женщина. Людей в этот день было не много – был какой-то праздник, который мне был чужд. Тихий говор библиотекарей через дверное окошко, каблучные шаги на лестнице – то есть было в общем-то тихо. Особенно за книгой – вообще не было ничего слышно. И вот через это «ничего» со временем начали прорезаться звуки. Эти звуки назойливо пытались вырвать меня из книги. Меня это начало раздражать, и я мысленно отмахивался от них, хотя это не очень помогало… Когда моя голова поднялась и пространным взглядом уставилась в тот угол, женщина с кем-то разговаривала. Беседа периодически перерастала в спор, и её голос становился непозволительно громче. Нет, не подумайте – рядом с ней никого не было. Но это не мешало ей разговаривать. Она смотрела куда-то вправо и вниз, будто бы, наклонившись к собеседнику в такой себе раздражённой позе. Я не стал прислушиваться. Решил сделать вид, что ничего не замечаю. Но и она бы не заметила, если бы я на неё засмотрелся.

Через пол час сидеть проста стало невозможно: девушки, только что севшие справа от меня, принесли полный пакет разных конфет, а мне сладкого хотелось до умопомрачения, в тоже время спор в углу набрал такие обороты, что уже не только мне его трудно было не замечать. К спору подключился третий голос. Женщине кто-то отвечал, хотя она всё ещё сидела одна. Может я просто поначалу этого не заметил? Теперь они лишь изредка опускались на тон ниже. Она кричала ему что-то, махала в его сторону рукой, но разобрать слова было практически не возможно…

Библиотекарша проводила меня взглядом.

Свободные руки

Там, откуда падал свет, уже валил снег. Громадными мокрыми хлопьями. Я запереживал. Снег, при всей своей прелести, сейчас бы не очень кстати. Маленький переулок в самом центре, невиданно тихий, почти полностью заставившийся машинами. Много-много людей в стильных костюмах и дорогих пальто. Кейсы, деловые сумочки, ключи от автомобилей. Я вспомнил наш вчерашний разговор: мимолётные поздравления, дальше – ни о чём , потом – ещё ни о чём, потом я зачем-то говорил ей про деньги. И зачем я водил её в театр? Зачем совершал это бессмысленное атавистическое действие? Громкий гул оборвал мысль. Я сначала не понял, откуда, а потом мне в какой-то витрине в глаза бросились часы – двенадцать. Монументальные звуки колокола разносились по маленькой улочке из-под возвращённого на место недавно креста… Я и не сразу смог полностью осознать то, что увидел. А потом – осознал. Он был в дорогом сером костюме и в чёрном пальто с бобровым воротником. Кожаный портфель, часы с позолотой, перстень – печатка… И он разговаривал сам с собой. Ха, хм!.. Конечно же я знаю о системе «свободные руки» для мобильных телефонов. Да, моя бедность в этом не ограничила мою осведомлённость. Но у него её не было! Это я заметил совершенно точно: никаких проводков, никаких слуховых аппаратов, прищепленных к ушам, в общем никаких следов научно-технического прогресса в радиусе тридцати сантиметров от его коротко остриженной головы точно не было…

Видение исчезло с последним ударом колокола. 

Я шел быстро, сворачивая из переулка к скверу. Я радовался, что художники ещё не успели укрыть от снега свои картины каким-нибудь уже давно не прозрачным замусоленным полиэтиленом. Но и снег падал как-то будто бы мимо картин. Только он время от времени залеплял глаза – и не таял. На одной из картин я увидел её: она стояла и смотрела на меня в упор. Снежинка упала ей на уголок рта, и не растаяла. Я понял, что это была не картина.

Конец 

Я думал, что это – конец. То есть, я думал, что дописал рассказ. Но рассказ продолжался. Продолжался, не спросив моей воли.Я шёл по улицам в снежной эйфории. Я думал: вот такой себе день чудес. Помешавшийся бизнесмен, два голоса, издаваемые одной сумасшедшей старой женщиной, сидевшей возле закупоренного рояля, картины и снег. Бесконечный снег.

Я был озадачен. То есть, у меня была определённая задача, которая и вывела меня из дома в этот день. Поэтому мне за каждым углов мерещилось искусство…

Снег. Безлюдный переулок. Я и дамочка, говорившая по телефону. Я не прислушивался, но когда я её обогнал, в мой слух вбросилась фраза: «… он всё время сидит за этим компьютером. Ты видела его холодильник? Там же ничего нет! Нет ни молочка, ни сметанки…». Я подумал о том, что у меня тоже нет ни молочка ни сметанки. Захотелось чуть кислой сметаны.

Снега не было. Пробивалось холодное мутно-жёлтое солнце. Людная улица, трамвайные рельсы, серые дома. Один из них – тот самый серый дом, из высоко открытых балконных дверей которого прошлой весной раздавалась любимая песня. Тот парень, что шёл вдалеке впереди меня – будто и обычный: голубые джинсы, чёрная короткая куртка. Без головного убора, светловолосый. Шёл он не очень быстро, так что скоро я начал его догонять. Он то и дело скрывался за спинами идущих людей. За широкими спинами толстяков. Но в определённый момент я заметил, что у него были крылья. Я на ходу присматривался и пытался увидеть ленточки, с помощью которых крылья накидывались на спину, или какое-нибудь другое крепление. Подходя ближе, я увидел, что крылья сделаны из настоящих перьев. И вообще они были как настоящие. Только маленькие. Я видел, что вот-вот поравняюсь с ним. Это было в преддверии перекрёстка. Я всё смотрел и смотрел на эти крылья, и наконец понял, что ничем они не крепятся, и ни из чего другого, кроме как из перьев, они не могут быть сделаны. Они настоящие… Я стоял перед перекрёстком рядом с Ангелом. У него были зелёные глаза. Загорелся зелёный свет светофора.

Возможно я просто сходил с ума? Но тогда это происходило коллективно вместе с теми, с кем сводила меня судьба в эти моменты. И как будто бы это был день, а не ночной сон.

Кошелёк мертвеца

Вечер. Просторные залы метро. Из громадных окон льёт туманный белый тускловатый свет. Я где-то достал этот кошелёк, даже не знаю, зачем. Он – старый, обтрёпанный, в пыли и в клочьях волос. Внутри – я посмотрел – клетчатая беленькая подкладка, билетик на старинный трамвай и четыре пятиконечные монеты. "Не густо, – подумал я, – хорошенькое наследство". Мне захотелось куда-то спрятать этот кошелёк, чтобы он не мозолил глаза окружающим. К этому моменту он дорос уже до размеров борсетки.

Мне предстояла низкая и безгранично широкая лестница с широкими ступенями. Светлело вокруг меня. И вот я уже тащил по ней этот бездарный чемодан. Перед турникетами я остановился, зачем-то раскрыл его, выбросил из него противные клочья волос, и при этом – ощутил в подкладке, всё такой же клетчатой, карман с хрустящими звуком внутри. Я отставил чашку в сторону, освободил обе руки, чтоб открыть тугую змейку. Змейка резко ёрзнула. Сверху лежала сто …вая купюра, а под ней – ещё пять того же номинала. 

Я вышел из метро с чемоданом в руке. Было ещё светло.

Печальный британец

Всё, как и должно быть: белая, не видевшая настоящего солнечного света, кожа, еле заметные глаза – по большей части очки, а очки – маленькие, прямоугольные, такие, как на рынках продаёт И…ская фабрика. Почти такие. Какой-то смешной чёрный плащ, и походка такая, будто ноги гнутся в разные стороны. Можно ли было определить настроение по такому виду? Нет, я вообще на него не смотрел. Я хотел прошмыгнуть мимо, чтобы не было лишних вопросов, чтобы не портить этим себе настроение. Но он, увидев меня, постарался со мной поравняться, и пошел с моей скоростью. Он пытался поймать мой взгляд, заглядывал мне в лицо, шел быстро, пытаясь успевать за мной. Я не поворачивал головы. Он всё что-то бормотал на своём чёрством холодном бесчувственном языке. И эти слова не звучали печально. Они звучали так же, как… ну, предположим, поздравление, в особенности, формальное. Бедный британец, ему ведь здесь совсем не с кем поговорить!.. Он всё бормотал. В один момент у него вырвалось почти отчётливо: "… why I didn't?!"

‒ Не знаю… – ответил я.

Он начал отставать возле ресторана с прудами.

***

Глаза охранника были созданы такими, чтобы казаться несчастными. Я смотрел на него в упор.

‒ Вы собираетесь кого-то убить? – с осведомительной интонацией поинтересовался он.

Я молчал. Охранник медленно потянулся рукой к рации.

‒ Нет, не стоит. Вы же видите, я прохожу мимо, – бросил я, почти уже не глядя на него.

Меня пронзило звуком выстрела. В воздух?

Когда я обернулся, охранника уже не было.

***

Было ещё пасмурно, но уже становилось тепло. Улицы уже почти высохли, только где-нибудь – большие потерявшиеся лужи. Одна из улиц, та, что обычно напоминала мне дорогу к морю, была сегодня мутна и шумна. Троллейбусы уходили в несуществующее море и выходили из него, естественно – сухими. Шептались новые листья в парке. Я больше не встретил никого.

Места…

Вторая половина дня. Дачные места. Где трамваи, как поезда, ходят по одной колее. Где мало заборов и больших зданий. Где асфальтовый спуск ведёт в серый непроглядный туман.

Вторая половина дня. Переходя дорогу, я перестаю быть один. Но моя звезда, тут же бросая меня, убегает в лес и возносится в небо. От чего на небе начинает делаться ночь. Бог сделал так, что я не остался один. Я иду по одинокой трамвайной колее, лежащей между лесом и обрывом с тем, кого так часто не бывает рядом. Но сейчас он именно здесь. Он удерживает меня от тоски, хотя мне бы хватило и одного его взгляда. Он уводит меня с колеи, когда нам в спину светит фарами ночной трамвай.

Я почувствовал босыми ногами грязь в темноте. Потом – холодную воду, и опавшие жесткие листья на дне луж, хотя это ещё не была осень. Потом темнота ночи превратилась в щель между двумя пластами чёрной мокрой земли высотой в мой рост. Он удержал меня от страха. Шел бы я туда вообще без него, без того, которого так часто не бывает рядом?

Это он меня привёл туда, куда я пришёл. Он провёл меня ступенями узкой трещины в лесной земле, и… – остался позади. Впереди был ясный день, красивое голубое, как ясное небо, море, уставленное высокими жёлтыми песчаными камнями, видными в глубине до самого далёкого основания. Там было несколько чуждых мне людей и больше – никого.

Коридор

…По коридору забегали младенцы библиотечных крыс. Ещё умея смеяться, они производили невероятный шум, не характерный для утренних часов в этих местах.

В центре коридора на мягком стуле сидел молодой господин. Он был в совершенно неуместном в помещении шарфе. Он нервно и нетерпеливо ёрзал на стуле – его очередь всё ещё не подошла. Кроме него в очереди было ещё три разъярённых человека – вдалеке, в конце коридора. 

Со стороны лестницы появилась женщина, уборщицу в которой выдавал лишь еле заметный синий халат. Лицо её было молодо и ухожено. Но она была полной, и это вносило некую сумятицу в её образ. В руках у неё был ворох беспорядочно схваченных женских журналов и каталогов. Она улыбалась, и, проходя по коридору, обошла господина в очереди. Впоследствии она ещё два раза выходила с той же стороны (с новыми журналами) и несколько раз поднималась по лестнице. Однажды журналы высыпались у неё из рук в коридоре. «Ах!» – вскричала она, наклонилась, положила руки на два крайних журнала и собрала их так, как крупье собирает карты на игральном столе.

Господин покинул коридор, оставив после себя на стуле неприятное впечатление. Свет солнца не проникал в коридор, кроме того, в этот раз не было художницы, рисовавшей лица, поэтому я тоже покинул эти места.

Я шёл по длинному переходу метро. Не один. Со мной за правым моим плечом шёл человек, ценивший меня больше, чем кто-либо в моей жизни, за левым – тот, кто меня сильнее всех ненавидел.