…Роман был готов.

Игорь ходил по комнате, чувствуя в себе неимоверную преисполненность какими-то положительными чувствами, которые ему даже было для себя описать: будто душа рвалась на волю, но не от горя, а от радости. Он не ожидал от себя того, что у него получилось, но то, что у него получилось ему безумно нравилось. Он чувствовал, что наконец смог не только дать выход словам, накопившимся у него за эти годы в неизмеримом количестве, но и сделал попытку передать всё это в мир.

С улыбкой смотрел он на старинную печатную машинку – конечно, наследство бабушки – и думал, а вот и не ждал никто, что она так ещё послужит. Ему всегда были дороги все эти старые вещи, и грустил он немного о том, что их не использует. И насколько душевнее для него был стук этих древних клавиш, чем еле слышное «потаптывание» кнопок клавиатуры компьютера.

Вот теперь он действительно ощущал, что что-то поменялось. Прошёл наконец окончательно это дурной сон души, зимняя скованность. Давно уже загустела зелень листьев, глубокое лето было теперь. Не было пар, поэтому в институте появилось у него больше времени. Снова стали подолгу разговаривать с профессором по субботам, да и в другие дни. Как он предвкушал теперь, что принесёт и покажет Николаю Ивановичу свои рукописи…

- Не хотите ли кое-что почитать, Николай Иванович? – улыбаясь спросил Игорь в один из дней у профессора.

- Что же это? Удивите же меня, Игорь! – профессор тоже улыбался, но говорил не слишком-то серьёзно.

- Я могу дать вам кое-что, но не на долго, до субботы, хорошо? – лукаво умолчав о главном проговорил Игорь.

- Конечно. Вы меня даже заинтриговали.

Игорь передал в руки профессора рукопись, аккуратно скреплённую и вложенную в папочку оставшуюся после какой-то конференции. Николай Иванович взял папку, не открывая, сунул в портфель и, распрощавшись с приветливой улыбкой, исчез в дверях. Кафедра была почти пуста – летом конец рабочего дня все позволяли себе значительно раньше, чем положено.

В один из дней после этого, Игорь ехал в метро. Он многое хотел сегодня успеть сделать, поэтому к десяти часам – уже ехал откуда-то. Это было или седьмое или одиннадцатое июля… Он задумчиво смотрел в стекло, чернеющее от темноты тоннеля, испорченное пылью и белой краской: «Не притулятися». Воздух плавал в разогретой подземной прохладе. Не укладывалось в Игоре никак впечатление от написанных им страниц – писал, как будто читал: сам узнавал внезапно то, что пишет. А когда выстраивалось всё в один ряд – казалось удивительным, что так получается.

Свет станции. Станция, белая, сводчатая, очень светлая, показалась за пыльными стёклами. Двери со стуком раздвинулись… И тот час наступил момент, когда в голове Игоря вдруг возникла тысяча мыслей – будто искр: « А ведь сегодня именно тот день, когда я увидел её впервые в прошлом году. Та же самая дата, и вот сейчас, в этот самый момент, ровно через год – увидеть её снова!» Прошла доля секунды, пока они увидели друг друга, и у обоих возникли схожие мысли.

- Игорь! – бросилась к нему Ада.

Они соприкоснулись в робко-порывистых объятиях.

Они заговорили так, будто виделись каждый день до этого. Как будто день ото дня любили и ждали друг друга сильнее. Мир вокруг них померк в беседе, на удивление, не бессвязной, как это обычно бывает при встрече после долгой разлуки. Они будто знали, что ощущения расставания нет, не было и не может быть, и потому – спокойно говорили о разном.

Ада выходила раньше его. Игорь смотрел ей вслед, словно улетающей птице. Двери со стуком захлопнулись. Он был словно лист, вырванный из вихря и внезапно остановившийся в воздухе… теперь он знал, что снова будет встреча, и что связь не будет нарушена ни временем, ни обстоятельствами, ни бездействием. Он лишь задумался о том, как сравнительно недавно хотел перемен, сию же секунду – а их не было. Теперь - …

«Вот, хотел перемен в жизни – не видать мне их было, как атлантам Гипербореи, начинал жизнь с каждого нового дня, а всё равно продолжалась старая, а теперь не ждал ничего, а всё разом так поменялось», – думал Игорь. Не знал, к лучшему ли всё, но думал – к лучшему.

В тот же день профессор уже буквально поджидал Игоря в дверях.

- Игорь!... – начал говорить – и осёкся, видимо, подготовил много слов, но увидев «виновника», забыл все; решил перейти сразу к делу, – Ну что ж, сегодня же я свяжусь с одним моим знакомым редактором, он скажет, что можно сделать.

- Профессор..?

- Игорь, теперь скажите мне другое. Простите за нескромность, но у вас есть деньги? Знаете, ведь, у нас сейчас чтобы издать даже нечто очень стоящее нужно платить… Я к тому веду, что если что, я могу попробовать выписать на вас премию. Это конечно не те деньги, которые могут понадобиться, но всё же какое-то подспорье.

- Благодарен вам, Николай Иванович, – произнёс Игорь опустив взгляд, он не нашёл, что ещё сказать.

* * *

Было шесть часов вечера – так ему было назначено –июльское Солнце клонилось к закату, обливая алым золочёный купол Успенской колокольни, на которой уже горели жёлтые часы.

Игорь шёл и в голове его было какое-то приятное безмыслие. Как будто всё хорошо. Он переходил Сумскую на одном из небольших перекрёстков, пытаясь как-то собраться с духом перед приходом в редакцию, которая была уже близко, за углом. Он когда-то слышал утверждение о том, что если и бросаться под колёса, то только под колёса шикарной иномарки, – это бессмысленное сатиричное воспоминание промелькнуло у него в голове при виде того, как прямо на него, в нескольких метрах, несётся новенькая иномарка без номеров.

Внезапно он услышал сильный глухой удар, после чего ему показалось, что земля отрывается от его ног. Вскоре он недвижимо лежал на чёрно-белых полосах. Мигал зелёный свет светофора. Вокруг начала собираться толпа абсолютно безразличных незнакомых людей. Губы Игоря пошевелились, силясь произнести то, что он с детства считал должным произнести перед самой смертью: «Господи, прости».

Пока ему только казалось, что каждая частица его тела потяжелела в миллиарды раз. Он пытался пошевелиться, прогнать смерть, как назойливый сон, но – безуспешно. Доли секунды казались вечностью, а каждая новая попытка двинуться приносила глухую неопределённую тяжесть. Его начинали покидать земные ощущения. Действительность закружилась вокруг него неумолимым калейдоскопом. Отдельные звуки, голоса, крики сливались в единый давящий тягостный гул. Игорь пытался открыть глаза, но всё, что он мог видеть было лишь плодом его подсознания.

Будь он в состоянии, он бы вспомнил, что пять секунд умирает тело, пять – мозг, итого – целых десять секунд на новую жизнь!.. 

К его удивлению (на сколько это было возможно) перед его глазами не проносилась вся его жизнь. Он видел как будто бы одновременно три картины: картину дружеской беседы Париса с Энгуром, излучавшую тёплый мягкий тихий душевный свет; картину своей встречи с Аделаидой, пышущую и пылким огнём чувств и тонкой прохладой метро; картину его последнего разговора с профессором: его добрые всезнающие и всепрощающие глаза... Он слышал какие-то слова и, хотя не понимал их, знал, что они повествуют о его жизни. Слышал обрывки своего романа, отрывки, которые ему больше всего нравились. Слышал что-то на латыни. 

«Прости, Господи, душу грешную раба Твоего…»

Слова повторяясь, перемешиваясь, слились, опять таки, в сплошной гул. Но теперь он был другим: он был лёгкий, разреженный, распевный. Казалось он несёт Игоря куда-то, где свет и тьма полосами сменялись, где слышны были снова какие-то обрывки, звуки, похожие на хлопанье дверей, вспышки, холод. Пронизывающий бездонный холод; густой туман, а в тумане – чёрные ветки с листьями.

Неописуемо громкий звук…