По белым

          мягким и ровным тетрадям

Прошёл холодок:

          Вы как будто бы рады;

В истоптанных чувствах,

                     как в шляпе,

Теряя из виду потери –

От снега до снега всего две недели, –

Когда леденеют небесные хляби,

Вы точно уверены: быть наважденью.

Но сроки прошли, и опять, в День рожденья

Плетётесь по улицам, сытым и тонким,

И нет уж трамвая, что гордо и звонко –

Но всё обречённей о прошлом.

И ветер в лицо, и ноябрьские взгляды.

Прошу вас, поверьте, не надо!..

Не будем о грустном – от этого тошно,

Как тошно от крепкого чая – на утро.

Побудьте печальным и чуточку мудрым –

Померкнут седины на солнечных кудрях.

14.11.2011, 14:35, арбенинский

Мы превратились

                       в слёзы восковых фигур,

сгустились 

                 краски обветшалых дней – фактур

увы не бархатного свойства.

В глазах – ни капельки геройства,

актёр ведь – глупый самодур,

которому лишь снились

черты

           самоотверженного 

                                    сумасбродства.

Под мятным покрывалом запаха лугов –

Лишь мнут холсты, ломая тошно взгляды.

И кажется, что мир остыл,

ни казни, и ни милости не надо –

а лишь ползти,

и пресмыкаясь – ныть,

незрячими глазами жечь мосты,

забыв о крыльях, что шуршат над образами.

По тонкой струйке света не взойти

                                            от тяжести миров.

И невод запустив

                      украдкой в небо –

Вот так и промолчать, не сняв оков,

что так внезапно тяжелы,

                               и вновь –

не ждать и ждать, не верить веря,

забыв о страхе загнанного зверя –

так беззаветно броситься в траву,

навстречу сенно-солнечному свету.

И, как во сне, так на яву:

По лезвию бежать, держа за хвост комету.

     Солнечно-воскресная тишь, безлюдно. Снег ещё отражает свет, уже изживая себя. Я сажусь в мягко подкатившийся к остановке троллейбус. Удобно рассевшиеся дамы создают общий фон размеренного воскресного послеобеденного говора. С кем-то захохотала водитель, такая же светловолосая, как сегодняшний день. Но эта размеренность то и дело нарушается чем-то. Это какой-то совершенно отдельный, чёткий, достаточно громкий голос. И кажется, он не имеет собеседника. Да, женщина у окна говорит, глядя сквозь молодого человека, сидящего на пустом месте. Он видимо уже абстрагировался от её слов и смотрит в окно. Только заношенная до предпорошкового состояния сумка из тех, что были модны в 90-е годы, выдаёт в ней сумасшедшую.

      Её речь была похожа на звукозапись целой жизни, изрезанную на куски и беспорядочно склеенную. Она говорила, но никто не слушал, не вслушивался, непытался понять. Ниже приведен текст, записанный со слов сумасшедшей:

      «...Общепит. Выносливая. Нет, я там никогда не работала. Нет. Я не могу знать, я не работала. Семидесяти шести летняя. Осторожно. Он очень давно, очень. Про это мы ничего не знали, это появилось недавно. Раньше. Она звала её. Московский. Здесь – нет. Московский, он там, на Рижском вокзале... Плацента. В Москве. Менеджмент. Харьковский, но московский – лучше. Я работала... Приезжал. Мы катались... Медицинское. Мы принимали всегда в двенадцатой. Джина, Джина, Джина – она была. Он ездил к ней. Ой, такой светлый, окна прямо на сквер. Просторно. Я не ездила. Я там не работала, я не знаю. Мы собрались на консилиум тогда. Я сказала – сразу подписывать санкнижку. Я всё подпишу. Привезли много фотографий. Срочно, это нужно сделать сию же минуту. Карина. Мы ездили. А его отменили или запретили, что теперь... Молочное. Я ей сказала тогда. Плацента, нужна была... Ей не дали плаценту. Я сказал – не выдавать! Отменно. На дисках. Спуститесь в регистратуру… А она не могла без этого никак. А из плаценты можно было получить. Я сказал не выдавать. А я так и осталась там. Такой случай. Молчаливые такие, а мы всегда ездили. Не выдавалось. Не употребляя. Весной. Проблемы с плацентой. Мы вечно там оставались. Я же сказал тебе – не выдавать. Скоро. Нужно сейчас же, я всё подпишу. А в четырнадатой работала Любка, у неё окна были на другую сторону. Мы ездили. Конечно, осенью. Это сейчас. А теперь. Нет, она не болела. Я не работала. Я работала с Минченко... В ординаторской. Скорейшего. В Москве – намного чище. Но Харьков – город. Нет, я не была. Санкнижку, без санкнижки – нельзя никак. На полевой. Солнечная. А я ему говорила. Он бросил. Нет, не появлялся. Я не знаю. Общепит, менеджмент. Санкнижка...»