Невозможно же делать что-то абсолютно бездумно. Даже, когда делаешь самые прозаичные вещи… Скорее не «даже», а «чаще всего», – можно встретить какие-то мысли о «высоком». 

     Давешнее обновление моей комнаты – места, на которое с давних пор в полном объеме распространяется понятие моего внутреннего мира, прошло как-то мысленно-гладко, сочность новой истории стала приобретаться помещением уже после переделки. Когда всё встало на свои новые места, влился аквариум, повесились картины – комната стала обрастать топографическими названиями. Вообще, надо сказать, что пристрастие к географическим картам – практически изначально, поэтому появление своей топонимики в конкретной точке моего пространства – логично.

     Аквариум всегда был, и по-новому остался под восточной стеной, приобрёл под собой новую-старую тумбочку обставился камнями и фонтанчиком так, как собственно, ему всегда и следовало быть. На этой же стене стали висеть акварели: «Расплавленные цветы» – льющиеся по акварельной бумаге ирисы на тёмном фоне; «Рассвет над городом» – взгляд брошенный на Харьков, увиденный во время рассвета, с запада на восток; фотография горного ручья где-то в верховьях Лены – потрясающе живые водоросли; две старенькие масляные тарелочки с весенним паводком и голубым морем и другие. 

     Западная стена, на которую из окна по утрам смотрит восходящее солнце, приобрела «Жёлтую сирень» – картину, которая с первого взгляда выглядела вполне реалистично: жёлтый солнечный августовский свет над цветущей сиренью, а на деле оказалась чуть более расплывчатой; «Маньчжурский закат» – поразительно дешёвая картинка, купленная исключительно из-за изумительной цветовой гаммы; карандашный рисунок со старинной настольной лампой, льющей жёлтый свет, представленный в чёрно-белом варианте; акварель «Золотая осень», на которой акварельные краски положены как масляные, маленькие репродукции и что-то ещё, кажется… 

     И так исторически сложились два названия: восточная стена стала называться «Стена воды» (фонтанчик, аквариум, «watercolors»), а западная, отвечающая рассвету – «Жёлтая стена». Названия эти, на удивление, укрепились – для внутреннего использования (как правило, при разговора меня – со мной). Но укрепились они как бы бессознательно, без мысли о каком-либо продолжении в чём-то другом.

     Было где-то час тридцать шесть ночи, когда я проснулся с твёрдым намерением – ровнять стены в ремонтируемой кухне. Как-то так повелось, что все наиболее важные действия у меня часто происходят ночью. При тусклом свете неродного освещения (родное отключено, снято, контакты заизолированы) – тихо, под мерный говор какого-то из дальних соседских телевизоров, просачивающийся через добрый десяток стен, тянет и поскрежечивает шпатель. Говорю себе и ему что-то. И вот, дойдя до угла, мы с ним встали перед необходимостью этот самый угол воссоздать более или менее ровно. Будучи многоопытным зрителем дизайнерских передач – всё-таки набирался живого опты в процессе. Выводил уголок и сам радовался его красоте, преклонялся перед его трудоёмкостью… и думал – это будет скульптура. Скульптура, хоть и постмодернистская, ны выполненная с ювелирностью … Микеланджело, что ли? Да, наверное, это уголок Микеланджело. Мне почему-то на ум пришло именно имя Микеланджело. Я даже сам удивился себе – поклоннику сюрреализма.

     Прошла ночь, пропит утренний чай, свет залил кухню. Я бросил, уходя, внезапно пронзительный взгляд на угол. Но – это был угол Гауди. Всё-таки. Позже этот тонкий юмор веселил меня весь день…

     Солнечно-воскресная тишь, безлюдно. Снег ещё отражает свет, уже изживая себя. Я сажусь в мягко подкатившийся к остановке троллейбус. Удобно рассевшиеся дамы создают общий фон размеренного воскресного послеобеденного говора. С кем-то захохотала водитель, такая же светловолосая, как сегодняшний день. Но эта размеренность то и дело нарушается чем-то. Это какой-то совершенно отдельный, чёткий, достаточно громкий голос. И кажется, он не имеет собеседника. Да, женщина у окна говорит, глядя сквозь молодого человека, сидящего на пустом месте. Он видимо уже абстрагировался от её слов и смотрит в окно. Только заношенная до предпорошкового состояния сумка из тех, что были модны в 90-е годы, выдаёт в ней сумасшедшую.

      Её речь была похожа на звукозапись целой жизни, изрезанную на куски и беспорядочно склеенную. Она говорила, но никто не слушал, не вслушивался, непытался понять. Ниже приведен текст, записанный со слов сумасшедшей:

      «...Общепит. Выносливая. Нет, я там никогда не работала. Нет. Я не могу знать, я не работала. Семидесяти шести летняя. Осторожно. Он очень давно, очень. Про это мы ничего не знали, это появилось недавно. Раньше. Она звала её. Московский. Здесь – нет. Московский, он там, на Рижском вокзале... Плацента. В Москве. Менеджмент. Харьковский, но московский – лучше. Я работала... Приезжал. Мы катались... Медицинское. Мы принимали всегда в двенадцатой. Джина, Джина, Джина – она была. Он ездил к ней. Ой, такой светлый, окна прямо на сквер. Просторно. Я не ездила. Я там не работала, я не знаю. Мы собрались на консилиум тогда. Я сказала – сразу подписывать санкнижку. Я всё подпишу. Привезли много фотографий. Срочно, это нужно сделать сию же минуту. Карина. Мы ездили. А его отменили или запретили, что теперь... Молочное. Я ей сказала тогда. Плацента, нужна была... Ей не дали плаценту. Я сказал – не выдавать! Отменно. На дисках. Спуститесь в регистратуру… А она не могла без этого никак. А из плаценты можно было получить. Я сказал не выдавать. А я так и осталась там. Такой случай. Молчаливые такие, а мы всегда ездили. Не выдавалось. Не употребляя. Весной. Проблемы с плацентой. Мы вечно там оставались. Я же сказал тебе – не выдавать. Скоро. Нужно сейчас же, я всё подпишу. А в четырнадатой работала Любка, у неё окна были на другую сторону. Мы ездили. Конечно, осенью. Это сейчас. А теперь. Нет, она не болела. Я не работала. Я работала с Минченко... В ординаторской. Скорейшего. В Москве – намного чище. Но Харьков – город. Нет, я не была. Санкнижку, без санкнижки – нельзя никак. На полевой. Солнечная. А я ему говорила. Он бросил. Нет, не появлялся. Я не знаю. Общепит, менеджмент. Санкнижка...»

С криком: «Да она меня чуть не убила!..» - в вагон метро влетела девушка, одетая в костюм a la Шапокляк, но в очках с чёрной жирной оправой и светлых шахматно-белых кедах… В момент наибольшей громкости её голоса, когда она входила в двери, её светлые волосы взвились неясной волной. Та, что вошла за ней, была всё время спиной. Яркий рассказ по всей видимости продолжался, но его тут же поедал звук гудения поезда. Невероятные очки в некоторой степени повторяли контур её глаз, увеличивая его и превращая его в мишень. Глаза же были серыми.

При всём этом, она не жестикулировала, хотя волна высоких тонов эмоций шла от неё довольно интенсивно. Пиджак жил совершенно отдельной, обособленной жизнью, так как крой его был намеренно неэлегантным, а цвет – чёрным. На квадратной сумке со скошенными углами было нарисовано что-то невнятное, но ни на рисунке, ни в самой сумки крысы вроде бы не было. Крыса никак не шла к этому образу, притом, скорее – вопреки.

Она посматривала то и дело на растрёпанного худого мужчину, сидевшего напротив. Он же самозабвенно рассматривал одинаковые фотографии. Некоторые из он нюхал, некоторые – пробовал языком. И ни на минуту не поддавался бросаемым на него взглядам и не отвлекался. При взгляде на него её поверхностный интерес ломался о его необыкновенные действия.

Она взмахнула тонкими руками, нехарактерно, так, будто руки от неожиданности выгнулись не в ту сторону. Разъехались двери. Минутное замешательство… В вагоне стало просторнее. Осталось место, где стояла эта девушка.

10:42, 06.09.2010